вторник, 8 августа 2017 г.

Сергей Есин. Рецензия на повесть "Хаим Мендл"

Размещаю, потому что в сети её до этого не выкладывали. Замечено, что Есин всех мало-мальски умеющих работать с текстом студенток подозревал в плагиате, вот один из более поздних примеров:

Неспособность литинститутских мастеров в 2014 году проверить произведение на оригинальность говорит о многом, но обсуждать это я сейчас не буду, вспомню только, что в одной электронной библиотеке кто-то поглумился и запихнул дневники Есина в серию "Ревизионизм Холокоста".



Сергей Есин
О работе Елены Георгиевской «Хаим Мендл»

 До сих пор в этой работе меня смущает одно: не очень ли это тонкая литературная мистификация, не подсунули ли мне какой-нибудь неизвестный классический текст русскоязычного еврейского классика? Я перебираю в памяти и впрямую вроде бы не нахожу чего-то похожего. Я даже решил обратиться, на профессорский позор, к самой студентке: не подворовала ли она это где-нибудь, деточка? 


И она мне ответила: да не еврейка я, мой дед или прадед служил полицейским где-то в польском еврейском гетто…
 [Фразы «мой дед или прадед» я точно не мог произнести, поскольку неплохо знаю родословную. Вероятно, подразумевался прадед со стороны бабушки по материнской линии, бывший городовой Переславля Пётр Дорофеев, некоторое время работавший в Варшаве; в обязанности его подчинённых также входило патрулирование гетто. Но Есину вообще было свойственно нежелание проверять информацию — см. его дневники 2005 года: «Георгиевская уехала домой, кажется, в Тверь». — Е.Г.]
 Вообще, это работа очень редкая, даже для института с его высокой литературной профессионализацией. Чуть позже приведу некоторые примеры, а пока содержание. Надо сказать, что это содержание — практически цитата, потому что по моей просьбе его составила опять-таки эта студентка.
 «Действие повести происходит в 1890-х годах. Главный герой Хаим Мендл — переписчик священных книг, провёл всю жизнь в городе Заблудуве (территория современной Польши, Белостоцкое воеводство), эта жизнь ему не удалась: жена изменяет, духовные поиски приводят к разочарованию; кроме того, местные власти хотят посадить его в тюрьму за долги и оскорбление чиновника. Хаим сбегает из гетто, в этом ему помогает Карнович — крещёный еврей и довольно сомнительная личность. Эта фигура характерна для тогдашней Польши, где население нищало, грани между сословиями размывались, обострялись межнациональные конфликты. Карнович соглашается выручить Хаима из расчёта: ему нужен напарник, чтобы, в случае чего, свалить на него вину. Он предлагает Хаиму паспорт на имя некоего Зильберштейна, тоже выкреста — крещёным евреям не запрещалось жить за границей черты оседлости. Хаим помогает Карновичу в его махинациях, но через полгода полиция заставляет евреев заплатить крупный штраф за контрабанду спиртного, и они приезжают в портовый город, где собираются заработать на продаже поддельного чая. Хаим пытается занять денег на закупку у сионистского шпиона, тот отказывается дать денег, т. к. знает, что Карнович никогда их не отдаст, и предлагает Хаиму работать на сионистскую организацию...
 <...> Это не плагиат Шолом-Алейхема, Сфорима, Юшкевича и др., а частичная стилизация, которая сходит на нет по мере того, как сходят на него иллюзии героев. Можете поискать подобный сюжет у вышеупомянутых авторов (хотя вряд ли у вас будет на это время и желание): там такого нет, мне этот бред приснился в 2001 году».
 Мне кажется, что достаточно подробное содержание должно быть подкреплено изобразительным рядом, чтобы можно было почувствовать характер письма и заодно подумать — насколько то, что происходило раньше, походит на то, что происходит теперь.
 «Но на самом деле в заблудувском гетто их было некому даже побить камнями. Всем было, по большому счёту, всё равно. Ответом на чьи бы то ни было выпады в сторону большинства были только злобные сплетни, и не было в гетто человека, о котором бы не сплетничали. Некому было слушать Хаима, некому было спорить, иногда некому было даже воровать (потому что воровать было нечего), некому было наказывать, кроме пристава Войцеховского да Господа Бога, не будь рядом помянут. Избранный народ интересовали сплетни, синагога и базар. Сплетни, услышанные на базаре, обсуждались в синагоге, и наоборот».
 Евреи, о которых пишет Георгиевская, почему-то немыслимым образом похожи на русских мужиков, а их еврейки — на русских баб, евреи же были безусловно биндюжники.
 Георгиевская описывает редчайшую субкультуру, уже отступающую, но почему-то до сих пор влекущую нас к себе. Это редчайшая и прелестная стилизация, эти разговоры, пересыпанные притчами, факты, пересыпанные цитатами. Чтобы так владеть материалом, необходимо уметь создавать определённую образность. У Георгиевской вера в печатное слово такая же, как у её героев, и писательница эта нашла удивительно счастливый тон:
 «Только Господь, милосердный отец Израиля, призрит на раба Своего, полное ничтожество, который сидит и пьёт (полное паскудство), но что Тебе, Господи, сын человеческий? Как цветок, он выходит и опадает, убегает, как тень, и не останавливается, проклинает день, в который родился, и мир, который не может заново создать. Хаим бережно придвинул к себе второй стакан, налитый уже не до краёв, так как уже не Аксой. Не оставь меня, Боже, подумал он. Я ведь никому не желал зла, только Вольфу-резнику, Михлу-угольщику, Шолому-гробовщику, ребе Ицхаку Нахуму Бен Цви Рафаэльзону и тому подобным. Он опустил голову, и его прекрасные тёмные глаза, уже затуманенные алкоголем, готовы были наполниться слезами. Разве много мне надо, Господи, мысленно поинтересовался он. Кусок хлеба и глоток водки».
 В этих многочисленных приключениях, эпизодах возникают сентенции, к которым порой надо прислушаться, а иногда и вдуматься в эту чужую жизнь и чужое, не похожее на наше, миропонимание. Позволю себе новую цитату, потому что литература объяснит это лучше:
«Есть старая-старая история о том, как чёрт прикинулся евреем и перессорил все народы. Кому-то он дал денег в долг, а те оказались фальшивыми, кому-то — свою дочь в жёны, а она оказалась жуткой Лилит, от которой упаси Господь каждого. И много чего он обещал, но не выполнял ничего, а вину сваливал на других. А потом он исчез, а вина осталась. Вина целого народа».
 Что ещё сказать о Георгиевской? Блестящий писатель, дающий чёткие характеристики, ясный ум, яркая индивидуальность, умение сопрягать сегодня и вчера, и, как опытный энтомолог приклеивает к пробковой доске бабочку — определять характеры: «Катажина Жулкевская, худая брюнетка, 32 лет, была стервой». И всё, и больше ничего не надо, этого достаточно.
 Думаю, эта повесть о горе-злосчастии Хаима Менделя найдёт своего читателя. Но Георгиевская не была бы Георгиевской, если бы не обладала ещё и счастливой для писателя особенностью высказаться. Перед большой этой повестью о несчастном Менделе есть ещё небольшое эссе «Смерть и несколько слов». Практически, с одной стороны, это ответ Диме Быкову на его печально известную статью «Остановите Крысолова». Остановили. С другой стороны — это собственная биография, какой же писатель без собственной биографии? Но это ещё и некое назидание нашему студенчеству. А практически — это рассказ о том пареньке, Серёже Казнове, который умер в Саранске. Это отповедь богеме, талантливому безделью, это ещё и прощание с юностью, серьёзное и беспощадное, как и всё, что делает Георгиевская.
 Полагаю, что работа эта вполне заслуживает быть представленной в качестве диплома, и хорошо бы другие дипломы обладали таким талантом, страстью и умением, каким обладает Георгиевская. Ошибки, наверное, здесь есть, о них я не говорю. Но какой писатель без ошибок?

2006. 

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Примечание. Отправлять комментарии могут только участники этого блога.

Отзыв TERF на мою статью о шведской модели

Украинская радфем под псевдонимом Долорес Клейборн, которой сайт "Нигилист" в прошлом году предлагал написать колонку о проституц...